Феликс Зилич (felix_zilich) wrote,
Феликс Зилич
felix_zilich

Categories:

Хантер Томпсон. ЦАРСТВО СТРАХА \ KINGDOM OF FEAR (2003) ***\****

Дорогой доктор Томпсон!
Меня зовут Ксаня, я очень красивая, а моя семья очень богатая. Мне восемь лет, и я живу в Турции. Мы живем на море, но мне здесь все равно скучно. Со мной обращаются, как с ребенком, но я уже не ребенок. Я хочу убежать из дома. Убежать отсюда. Я хочу выйти замуж, выйти замуж за Вас. Поэтому я Вам сейчас и пишу. Я хочу, чтобы вы сосали мои груди, а я бы вскрикивала и барахталась у Вас на коленях. А моя мама бы смотрела на нас. Это она мне рассказала об этом. Она Вас очень любит, и я тоже.
Мне восемь лет, и у меня хорошо развитое тело. Моей мамочке 27 лет, и Вам надо ее видеть! Мы почти двойняшки с мамой и даже с бабушкой, которой всего лишь 42 года, и с yей мы тоже похожи друг на друга, как две капли воды. Они очень красивы, когда ходят голышом, и я тоже. Мы здесь Всегда голые. Мы богаты, а море такое красивое. Если бы у моря были мозги, я бы их у него высосала. Но я не могу отсосать морю, ведь у него нет члена.
Почему все так, как есть? Если Вы такой умный, ответьте вопрос! Черт! Я знала, что Вы не захотите нам помочь. Пришлите нам сейчас три авиабилета. Я вас люблю! Мы не шлюхи. Пожалуйста, помогите мне. Я просто знаю что скоро увижу Вас. Мы много путешествуем. Мой отец хочет, чтобы Вы женились на мне. Ему 66 лет, и он владеет крупнейшими банками Турции. Всеми банками. Мы сыграем прекрасную, прекрасную свадьбу, Вы всем покажете нас голышом, а я буду танцевать, Вы будете сосать мои груди, а мой папа будет кричать. О, Боже, как я люблю Вас ! Я о Вас мечтаю, сейчас. Да. Ваша бейби, Ксаня.


Личная переписка и отрывки из интервью, газетные статьи и записи собственных воспоминаний. Именно вся эта пестрая ерунда составляет основу последней книги Хантера Томпсона - последней, из увидевших свет еще при его жизни.

В принципе, это та самая автобиография, которую от писателя ждали уже на протяжении многих лет. Рассказ от первого лица о всех тех легендарных событиях, о которых мы слышали ранее из третьих уст. История про то, как на выпускной вечер Хантер загремел в тюрягу на 15 суток. История про то, как, поцарапав машину своего босса, он предпочел добровольцем уйти служить в ВВС. История про то, как вместе с обкуренным Аланом Гинзбергом он ехал в гости к Кену Кизи, и в дороге мх тормознул дорожный патруль. История про то, как он получил в бубен от Мухаммела Али. История про то, как он выдвигался в шерифы от партии FREAK POWER и практически выиграл их. История про то, как в середине 80-ых он работал два года менеджером в элитном борделе. История про. История про теракт 11 сентября и про сгоревшие леса Колорадо. Про Никсона, Клинтона, Буша и про вторжение в Гренаду.

Истории, рассказанные на “бис” и уже набившие оскомину даже самому рассказчику. Рассказчику, который остается до самой последней страницы настоящим пророком гонзо-журналистики. Если этот человек говорит об Америке, то исключительно через призму собственного восприятия. Если про себя самого, то история обязательно обретает общеамериканский масштаб.

КОГДА БЫТИЕ СТАНОВИТСЯ СТРАННЫМ, СТРАННОСТЬ СТАНОВИТСЯ СИСТЕМОЙ

Я рос в приличной семье и, как все мои друзья, искренне полагал: полицейские - наши друзья и защитники. Человек с полицейским значком служил для нас символом непреложного авторитета. Никто и не пытался спросить: почему, собственно? Это же один из тех неуместных вопросов, которые лучше оставить при себе. Его мог задать лишь Подозреваемый в черт знает чем или, что еще того хуже, тот, кто давно уже сидит за решеткой. Так что спорить тут особо не приходилось.
Мое первое столкновение с ФБР произошло, когда мне исполнилось 9 лет. Двое агентов с мрачными рожами явились к нам домой и до оторопи напугали родителей, заявив, что я являюсь <главным подозреваемым> в деле о вышвыривании ящика Федеральной Почты под колеса мчащегося на полной скорости автобуса. Это ни что иное, как Государственное Преступление, твердили они, оно влечет за собой тюремное заключение сроком на пять лет.
- Нет, нет! - взвыла тогда моя матушка. - Только не в тюрьму! Это безумие! Он же всего лишь ребенок, он не знал, что делал.
- Предупреждение совершенно ясно напечатано на ящике, -сказал агент в сером костюме. - Он достаточно взрослый, чтобы уметь читать.
- Совершенно необязательно, - резко возразил мой отец, -откуда вы знаете, что он не слепой или не слабоумный?
- Ты слабоумный, сынок? - спросил меня агент. - Или ты слепой? Может ты только притворялся, что читал газету? - он указал на “Кроникал”, валявшийся на кровати.
- Только спортивную страницу, - объяснил я ему. - Остальное читать невозможно.
- Ну, вот видите, - сказал отец. - Я же говорил, что он слабоумный.
- Незнание законов не освобождает от ответственности, -парировал агент, щеголявший в коричневом костюме. - Порча имущества почты Соединенных Штатов - это преступление, попадающее под действие уголовного кодекса. Почтовому ящику нанесен серьезный ущерб.
Почтовые ящики, помнится, были здоровенными. Тяжелые железные сейфы, крашенные в зеленый цвет, они высились как верстовые камни римлян на обочинах дороги. Их очень редко передвигали, если такое вообще когда-то случалось. Я вырос достаточно, чтобы самостоятельно дотянуться до щели для писем, но едва ли мне было под силу повалить эти ублюдочные ящики прямо под автобус. Понятно, что в одиночку я никак не мог провернуть это грязное злодейство, и именно поэтому они и приперлись: чистосердечное признание, а также имена и адреса. Они уже знали, что я виновен, поскольку остальные подозреваемые меня уже застучали. Отец схватился за голову, и я увидел, что мама заплакала.
Конечно, я это сделал, и не без посторонней помощи. Операция была тщательно спланирована и продумана со всей взвешенностью и предусмотрительностью, на которую только способны умненькие девятилетние мальчики, располагающие массой свободного времени и неутоленной жаждой мести. Мстить мы собирались тупому и наглому водителю, который захлопывал двери, едва завидев нас на близлежащем холме, так что приходилось слезно умолять его открыть их нам... Он работал недавно, должно быть, взяли какого-то дебила на замену обычному водителю - доброму и отзывчивому, у которого всегда находилось несколько секунд, чтобы дождаться детей, спешащих в школу. Все окрестные ребята считали, что новый водитель - свинья и садист, заслуживающий примерного наказания. Мы, учащиеся Хоукс, выполняли свой долг, а не занимались пустым баловством.
Чтобы сделать все, как положено, нам были нужны веревки и шкивы и совсем не нужны свидетели. Мы наклонили железную махину так, чтобы она зависла, накренившись, и в нужный момент грохнулась прямо под колеса этому болвану, когда, как обычно, он принесется на остановку с недопустимо высокой скоростью. Вся система приводилась в действие при помощи 15-метровой <невидимой> лески, на другом конце которой мы и притаились в кустах, ожидая условленного сигнала.
Все сработало идеально. Ублюдок прибыл точно по расписанию, и, уж конечно, так несся, что не успел затормозить, когда эта железная хреновина рухнула ему под колеса... Раздался невообразимый грохот, будто партизаны пустили под откос эшелон с фашистами. По крайней мере, так оно мне запомнилось. Самый стремный шум, который мне когда-либо доводилось слышать. Люди с воплями повыскакивали из домов, как перепуганные куры. Они орали друг на друга, а водитель тем временем выполз из кабины и рухнул на ближайшем газоне... Автобус шел пустой, все-таки самый конец линии. Водитель не пострадал, но осатанел от ярости, увидев, как мы сползаем с холма и мчимся по близлежащей аллее. Так что он отлично знал, кто над ним так подшутил, да и жившие по соседству люди, пожалуй, тоже хорошо все это знали.
- К чему запираться, Хантер? - спросил меня один из агентов ФБР. - Мы отлично знаем, что в субботу происходило на этом углу. Твои дружки уже во всем признались, сынок. Они донесли на тебя. Мы знаем, что ты сделал это, так что не стоит врать нам и пуще прежнего ухудшать свою участь. Ведь приличным деткам, вроде тебя, нечего делать в тюрьме нашего штата, - он снова улыбнулся и подмигнул моему отцу. Тот немедленно зарычал:
- Скажи же Правду, черт побери! Не лги этим людям. У них есть свидетели.
Агенты ФБР мрачно кивнули и чуть двинулись вперед, как будто уже изготовились тащить меня в темницу.
Так пришел один из волшебных моментов моей жизни, определивший многое из того, что случилось позже. Как и любой 9-летний мальчик, выросший в 40-е годы после Второй Мировой Войны, я, как сейчас помню, подумал: <Да, ну вот теперь и все. Они из ФБР и...>
ШВАХ! Словно недалекая молния ярко разрезает небо и все вокруг, проходит несколько секунд, прежде чем до вас докатится раскат грома... Однако, когда тебе 9 лет, и перед тобой стоят двое взрослых вооруженных агентов ФБР, собирающихся тащить тебя в Федеральную тюрьму, несколько секунд могут показаться всей оставшейся жизнью. Именно таким теперь я вспоминаю то мгновение - как миг между молнией и раскатом грома. Они держали меня прямо за яйца. Я был Виновен. К чему отрицать это? Сознаться Прямо Сейчас, отдаться на их милость, или...
А если? А если я не признаюсь? Интересный ведь какой вопрос. Я был любопытным мальчиком и решил извернуться ужом и опробовать и эту возможность.
- Кто конкретно? - спросил я. - Кто показал на меня?
Достаточно обычный вопрос, при таких-то обстоятельствах. В самом деле, интересно же, кто из моих лучших друзей и кровных братьев в этом вшивом Хоуксе не выдержал давления и выдал меня? Отдал на растерзание этим помпезным громилам-козлам, этим жабам с их значками и пластиковыми карточками в бумажниках, на которых написано, что они работают на Дж. Эдгара Гувера, представляют тут Закон, и, стало быть, обязаны утащить меня в кутузку, просто полагаясь на <слухи, гулявшие среди соседей>. Чтобы мои парни обделались и донесли? Нет. Это невозможно.
Во всяком случае, это не слишком вероятно. Да черт побери, никто в Хоуксе не станет доносить мусорам. Тем более на Президента. На Меня, то есть. Так что я спросил еще разок:
- Свидетели? Какие конкретно у вас есть свидетели?
Насколько я помню, этим все и закончилось. Мы обозрели мгновенье тишины, как выражался мой старый друг Эдвард Беннетт Уильяме. Никто не издавал ни звука - особенно я -пока, наконец, мой отец не нарушил напряженную тишину, и теперь в его голосе слышалось изрядное сомнение:
- Думается, мой сын прав, офицер. С кем именно вы говорили? Я и сам собирался об этом осведомиться.
- Не Дьюк же! - вскричал я меж тем. - Он с батей уехал в Лексингтон! И не Чинг! И не Джей!
- Заткнись! - шикнул на меня отец. - Сиди тихо и дай мне спокойно со всем этим разобраться.
Так все и кончилось, пацаны. Мы больше никогда уже не видели этих агентов ФБР. Никогда. Тогда я получил отличный урок: никогда не верить первым словам, с которыми мусора подкатили к тебе, особенно если речь идет о том, что ты виновен в преступлении. Возможно, все не так очевидно, как они говорят. Возможно, они просто блефуют. Возможно, ты просто невиновен. Возможно. Закон ведь - до того туманная штука... Так что никогда не верьте легавым.
Так или иначе, никого тогда не арестовали. Агенты убрались восвояси, ящик водрузили на его крепкие железные ноги, и мы уже никогда больше не видели ту пьяную свинью, что подменяла нашего прежнего водителя.
В этой истории не содержалось никакой морали - во всяком случае для умных людей, - однако она научила меня ряду вещей, не раз сгодившихся впоследствии. Одна из них - это разница между Моралью и Мудростью. Мораль - преходяща. Мудрость - вечна. Хо-хо... Обдумайте это сегодня перед сном.
После этой истории с почтовым ящиком, к примеру, я узнал, что ФБР не непобедимо, а это уже совсем неплохо для девятилетнего парня в Америке. Не случись этого, я вырос бы Другим человеком…

* * *

В этой стране несусветная чушь задерживается в школьных классах и судах надолго. Странные мифы и дурацкие истории - вот те монеты, которые ходят в королевстве нашей культуры, они же - пароли и ключи, необходимые для выживания. Ведь даже самым последним мерзавцам стоит задуматься, прежде чем отправлять свое дитя в школу, если оно исполнено ненавистью к Санте-Клаусу, Иисусу и Регулярной Чистке Зубов. Это нечестно и несправедливо по отношению к ребенку. Очень скоро его (или ее) начнут избегать и остерегаться, как прокаженного, причем не только ученики, но и учителя, и он никогда не придет домой с хорошими оценками. Очень скоро дитятко начнет носить длинный черный плащ и отпускать зловещие шутки по поводу оружия массового поражения.

Странное поведение естественно для умных детей, совершенно как любопытство - для котят. Для меня это не являлось секретом, пока я подрастал в Кентукки. Жажда приключений обуревала меня и вскоре привела в лабиринт экспериментов над поведением, которые не на шутку озадачили моих родителей. Ребята меня уважали, неплохие оценки, казалось бы, сулили пристойное будущее, и в то же время мой мрачный юмор уже в те годы пугал некоторых взрослых так, что они старались меня избегать. Я рос малолетним правонарушителем. Я был Билли Кидом Луисвилля: мне нравилось воровать, крушить, пить алкоголь. Все это необходимо, если уж ты решил стать преступником…

В культуре необходим некий Бог Непослушания, и, сдается, в настоящий момент я выполняю схожие функции. Кто знает, отчего бы и нет. Я никогда не изучал специально подобные материи, но эта мысль пришла мне в голову, когда я читал статью Питера Уитмера за январь-февраль 1984-го. На ум сразу пришли Лоно, Робин Гуд, Бахус, греки со всеми их пухлыми молоденькими мальчиками, ирландцы и их фанатичное пьяное поклонение проклятым, отверженным героям... Господи, кажется, даже у шведов было нечто вроде такого Бога.
Однако Библия не упоминает о хороших отступниках, стоявших Вне Закона…

В древности об этом хорошо зна ли. Возьмем историю Скандинавии. Община могла объявить, что человек находится вне закона, и тогда он отправлялся в ссылку в другие земли. Такие люди сами сбивались в общины, которые стояли строго вне закона. Такие общины жили по всей Гренландии и Исландии, куда бы не приставали их корабли. Я не думаю, что попав вне закона в своих родных странах, они принципиально стремились к этому... Я никогда не стремился к конфликту с уголовным кодексом, или стать “внезаконником”. Просто однажды оказалось, что именно так дела и обстоят. К тому моменту, когда я принялся за историю «Ангелов Ада”, я уже гонял по дорогам вместе с ними, и было совершенно ясно, что возврата назад, к правильной жизни в рамках закона, нет и не будет. Если взять Вьетнам и траву, то получится, что все поколение напропалую совершало уголовные преступления. Все жили с ощущением того, что однажды они могут влететь по-крупному. Огромное количество людей сформировалось и выросло с этим отношением. Найдется масса “внезаконников” много махровей меня. Я же просто писатель. И никогда не стремился быть писателем вне закона. Даже и не слышал такого термина; его придумал кто-то другой. Но мы все стояли вне закона - Керуак, Миллер, Берроуз, Гинзберг. Мне неинтересно судачить, кто из них нарушил больше пунктов кодекса или кто был самым отъявленным <внезаконником>. Я просто признаю союзников, моих людей.

* * *

В бурные и жестокие 60-е я обнаружил, что все глубже и глубже погружаюсь в опасную трясину криминального образа жизни, и вместе со мною в нем вязнут едва ли не все мои друзья и знакомые. В какой-то момент я был невероятно загруженным профессиональным журналистом с женой, сыном, невероятно образованными друзьями и новейшим мотоциклом марки В5А. Моя комфортабельная квартира в доме, что стоял на холме, над парком “Золотые Ворота”, не пустовала ни ночью, ни днем - в ней
толпились художники, музыканты, писатели, адвокаты, байкеры и звезды рок-н-ролла, имена которых вот-вот узнает весь свет... В те годы Сан-Франциско был столицей, а мы - новой аристократией. Казалось, мы живем в Волшебном Царстве.
И все-таки кое-что меня беспокоило. И очень даже серьезно. Невозможно было не обратить внимание, что все больше и больше моих друзей арестовывали и сажали в тюрьму. Мы делали все то же, что и прежде, но вдруг оказалось, что мы виновны в тяжких преступлениях, которые влекли за собой суровые наказания... За косяк, скуренный на скамейке в парке, полагалось пять лет, десять лет получали те, кто отказывался идти в армию, то есть, отправляться умирать во Вьетнам.

Это оказалось только началом Криминализации целого поколения, и с каждым днем я ощущал это все острее. Даже Джоан Баэз оказалась за решеткой. По новым законам выходило, что хранение ЛСД - особо тяжкое преступление “Класса А”, и полиция может и даже должна выломать вашу дверь, если есть основания полагать, что у вас дома лежит кислота. Как-то раз, на одном дне рожденья в Беркли, я оглянулся и понял, что все мы сейчас совершаем уголовное преступление, просто в силу того, что тут находимся. Вчерашнее Веселье официально превратилось в завтрашний безумный кошмар. Страх тогда сподвигнул меня на решение нанять надежного адвоката, специалиста по уголовному праву. Он согласился при одном условии - никогда не заговаривать с полицейским прежде, чем он примчится ко мне на помощь.

* * *

Ысе же тогда в Чикаго для меня навсегда закончились шестидесятые. Помню, как я добрел до своей комнаты в “Блэкстоуне, стоявшем через дорогу от “Хилтона”, сел на
кровать скрестив ноги, и просидел так несколько часов. Меня била дрожь, ни о каких заметках я и думать не мог - только смотреть в экран телевизора расфокусированным взглядом и тихо офигевать от того, что происходит вокруг. В телевизоре творилось примерно то же самое - я видел себя самого, в ужасе убегающего от копов по Мичиган Драйв, всего в двух шагах впереди от размахивающей дубинкой свиньи, каждую секунду ждущего пули в легкое, которая поразит меня прежде, чем я даже услышу звук выстрела.
Я стоял на углу Мичигана и Бальбоа вечером в ту среду, когда копы атаковали. Помню, я тогда еще думал: “Нет. Это невозможно”. Вжавшись в стену отеля, я достал из моей излюбленной голубой сумки мотоциклетный шлем и желтые горнолыжные очки, полагая, что все обойдется <Мейсом>, в крайнем случае - газом. Однако именно в этот раз копы не использовали ни того, ни другого.
В этот вечер они пустили в ход дубинки, и разверзся натуральный ад, не имеющий аналогов в этой сучьей истории. Я стоял у стены, пытаясь нацепить шлем, а люди неслись мимо, как зверье во время лесного пожара. Люди или кричали, или истекали кровью, копы хватали их на ходу и запихивали в свои машины. Я никогда не попадал в землетрясение, но, сдается, атмосфера там примерно та же. Тотальная паника и потерянность, и притом никакого выхода. Первая волна ко-пов ворвалась на Бальбоа, построившись клином, сметая сех на своем пути, как огонь в муравейнике. Бежать было есполезно - со всех сторон появлялись все новые и новые копы.
Вторая волна ломанулась со стороны Грант Парка…Некоторые пытались бежать по Бальбоа, к улице Стерна но выхода не было и там - копы перегородили улицу, Выстроившись “клещами”, и быстро надвигались, избивая до полусмерти каждого, кто попадался им под руки. Иные демонстранты пытались сбиться в кучу, держа свои транспарант и скандируя: “Держимся вместе! Держимся вместе!”
В какой-то момент я оказался в самом пекле - копы на двигались со всех сторон, и ничего не оставалось делать, кроме, как искать спасения в отеле. Однако, у дверей стояли два копа и отказывались пропустить меня внутрь. Они сжимали дубинки обоими руками, держа их перед собой, и отгоняли всех от входа.
К этому моменту людей уже мудохали в паре метров от меня. Мне оставались считанные секунды, когда я наконец прорвался через этих церберов с криком “я тут живу, мать вашу! Плачу пятьдесят долларов в день!” Я оказался внутри, ад остался позади, и я уже не видел, что происходило на тротуаре. По какому-то невероятному везению в этот день я взял с собой ключ от номера, хотя обычно оставлял его у портье. Меня спас этот ключ, да еще и безумная непоколебимая уверенность, звучавшая, должно быть, как вопль распятого Иисуса. Ведь я в самом деле жил тут! Платил наличными за этот долбанный номер! И я никак не мог представить себе, что эти козлы в синей униформе имеют малейшее ПРАВО не пустить меня в мои оплаченные апартаменты.
Я верил в это беззаветно, и этой веры хватило на то, чтобы удержать их дубинки на ту секунду, в которую я прошмыгнул в холл отеля... Однако эта вера погибла, когда через несколько дней или даже недель я, наконец, понял, что эти копы и в самом деле собирались меня отмудохать. Не меня персонально, но некоего анонимного <Врага>, одного из толпы <негодяев>, явившихся в Чикаго с намерениями, вызывавшими у мусорни только страх и ненависть.
Именно поэтому меня так трясло, когда я, наконец, оказался в своем номере, быстро запер дверь и накинул цепоч-ку. Не то, чтобы я испугался тюрьмы и избиений. Таким о разом меня охватывал медленно подкатывающий шок, шок понимания того, что я больше не стою в изящной позе и не излагаю Свои Взгляды. Эти ублюдки все знали о моих взглядах, и все-таки они намеревались вышибить мне ИХ и Им было глубоко плевать на то, что Национальный Комитет Демократической партии выдал мне специальную карту, гарантирующую неприкосновенность; их не волновало, что я прибыл в Чикаго как гость, с намерением Б сселиться в отеле, аккуратно уплатив все сборы и налоги, что я не собирался причинять никому ни малейших неприятностей.
В том-то все и дело. Моя невиновность свидетельствовала против меня, делала меня потенциально опасным в глазах этих гнилых вороватых мразей, что рулили этим Конгрессом -Мэром Чикаго Ричардом Дж. Дэйли и Линдоном Бэйнсом Джонсоном, тогдашним президентом США. Эти свиньи плевать хотели на какие-то там Права. Они просто знали, чего хотят, и располагали достаточной силой, чтобы смести с земли любого, кто встанет на их пути.

Так все и началось. А закончилось все тем, что в первые недели октября 1970-го я выдвинул свою кандидатуру на пост шерифа Эспена….
Tags: гонзо, обзоры книг, хантер томпсон
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment